Был светлый осенний день. Я сидела за столом и пыталась закончить статью. Текст лежал мертвым грузом на столе, враждебно чернея мелким шрифтом. Дилемма, думала я. С одной стороны - писать надо, не думая о том, как это будет выглядеть в результате. Если думать, то выйдет слащаво, бездарно, и статью возьмут, но мне придется тяжело платить за свое бессилие: небрежно брошенный номер газеты в салоне, беспощадный, в упор, взгляд брата, жалобная мамина улыбка. Лучше быть бездарной тихо, про себя, питаясь слабой надеждой, что вот один день…
Какой это тяжелый труд - быть собой. Не зависеть от чужого мнения, не нуждаться в похвале и одобрении, не думать о заветной цели, а просто писать, просто жить. Разве это возможно?
Мой психолог говорит, что я социально зависима. Завишу от мнения общества, безропотно покоряюсь моральным и нравственным законам. По-моему, он меня за это презирает. А Лев твердо вознамерился сделать из меня журналиста и презирает мой литературный стиль. Он даже не называет меня писательницей или литератором, он называет меня драматургом. Ему это ближе и понятнее.
А я просто хочу отдохнуть. Хочу, чтобы не было постоянной натянутой струны, готовой порваться, чтобы бездумие не грозило безумием.
Но сегодня осень, и мой взгляд устремлен на листву за окном. Листва плачет мутноватыми от пыли каплями. Воздух свеж, пахнет травой. Сегодня мне легко сидеть за столом, устремив взгляд в окно. Там снова зарождается жизнь после дождя, и я радуюсь, что можно жить сначала. Мой взгляд опускается на лист бумаги, и я опять мрачнею. Надо с чего-то начинать. Статья должна быть автобиографической, значит, надо начинать с детства. Детство…
( Оно началось )

Вы пробовали когда-нибудь смеяться сквозь зубы? Я занимаюсь этим постоянно. Никому не нравится видеть меня грустной. Мне говорят – улыбайся. Я улыбаюсь. Мне говорят –не грусти – я делаю восторженное лицо. Мне говорят – все хорошо. Да, говорю…
Куда девать грусть? Кто-то пьет, кто-то занимается спортом, кто-то постоянно скандалит. Я пишу.
У меня, в отличие от большинства писателей, есть выбор. Я могу не писать. Это мое счастье. Мне не нужно признание, печататься не обязательно. У меня не бывает мук творческого кризиса.
Писать я начала в 9 лет. Я писала детектив. Придумала запутанный сюжет, написала шесть глав. Собрала свою семью – маму, бабушку и брата – вокруг стола и начала читать. Я прочитала:
– Швеция. Ночь. Тишина.
Раздался дикий хохот. Смеялись мама, бабушка, брат. Я была в полном недоумении. Вроде хорошее начало. Поэтичное…
После этого эпизода я пять лет не писала. Начала опять случайно. Мама работала в газете и предложила мне написать что-нибудь в молодежное приложение. Я написала статью про лесбиянок и гомосексуалистов. Меня приняли в молодежную редакцию. И стала писать. Через год я остыла к этому занятию. Надоело. Писала редко, без охоты. Мама корила. Я отмахивалась.
Прошло еще пять лет. Как-то меня встревожил один эпизод. Я написала рассказ. Он был грустен и неуклюж. Я разозлилась и написала еще один. Потом еще. И поняла, что стала писателем. Ну, пусть не Чеховым. Пусть не Довлатовым. Но все-таки…
И вот мне двадцать пять лет. В шкафу лежит гора газет с моими статьями. В столе – листки с короткими, печальными рассказами. Я не знаю, зачем мне это нужно. Вроде не нужно совсем. Я всеми силами отнекиваюсь от близких людей, которые уверяют меня, что мне надо писать. Я говорю: «Я пишу». Но я не пишу. Я отколупываю от себя кусочки души и протягиваю их всем, кому интересно. Кто-то отворачивается, кто-то берет и внимательно разглядывает. Может быть, там, где я забираю у души, появляется что-то новое. Таким образом я себя обновляю. Мне больно, мучительно это делать, но душа просит. Что же, пожалуйста, душа. Я опять буду смеяться сквозь зубы, буду делать восторженное лицо. Да, да, я знаю: «Все будет хорошо».